Лосино-Петровский. Новости

Возьми газету бесплатно

Яндекс.Погода

суббота, 29 января

облачно с прояснениями-6 °C

Владимир ВОЙНОВИЧ: Я не согласен с теми, кто говорит, что в России никогда ничего не менялось

29 дек. 2017 г., 11:49

Просмотры: 772


Его называли отщепенцем и антисоветчиком, а потом классиком и живой легендой. Один советский правитель декламировал его стихи с трибуны мавзолея, а другой лишил гражданства и выдворил из страны. Его книгам пророчили гибель на свалке истории и переводили на десятки языков. Культовый писатель-шестидесятник в интервью корреспонденту газеты «Время».

из открытых источников

     – На вашу жизнь пришлось много судьбоносных периодов истории нашей страны. Какой из них стал для вас самым интересным?

     – Как ни странно, это 90-е годы. Можно по-разному относиться к этому периоду нашей истории. Кто-то проклинает их и называет лихими. А для меня это были годы надежды.

     – Существует мнение о том, что у русской интеллигенции в истории было две упущенные возможности изменить мир к лучшему. Это февральская революция 1917-го года, и второй шанс –  90-е, когда к власти пришли выпускники физмата, физтеха – так называемые «молодые реформаторы». Но надежды опять не оправдались. Как вы думаете почему?

     – Наверное, они недооценили того, что реформы должны быть более глубокими, что вокруг них очень костная среда. Но какие-то свободы всё-таки удалось отвоевать – у нас есть свобода передвижения, мы с вами можем говорить сейчас обо всём, не боясь быть арестованными.

     – Ваша молодость пришлась на хрущёвскую оттепель. Как вы восприняли её наступление, насколько тогда сильны были надежды на перемены?

     – В период оттепели, конечно, надежды были. Жить стало намного свободнее. Я не согласен с теми, кто говорит, что в России никогда ничего не менялось. Этот период резко отличался от страны времён Сталина. Однажды где-то году в 1964-м, как раз перед самым отстранением Хрущёва от власти, мы разговаривали с моим другом Булатом Окуджавой, и он сказал, что для него сейчас нет ничего такого, что он не мог бы написать. Я тогда только начал писать свой роман о Чонкине, и мне тоже казалось, что нет больше никаких ограничений. Но очень скоро я понял, что всё-таки есть. На смену Хрущёву пришел Брежнев, оттепель сменилась новыми заморозками.

     – Это правда, что Хрущёв читал ваши стихи с трибуны мавзолея?

     – Правда. Я написал песню о космонавтах. Там были такие слова:

          «Я верю, друзья, караваны ракет

Помчат нас вперёд от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далёких планет

Останутся наши следы».

     Эта песня была написана, ещё до того, как человек полетел в космос, в октябре 1960 года. Но стала знаменитой в 1962-м, когда Николаев и Попович спели её дуэтом на орбите. После возвращения на Землю космонавтов чествовали на Красной площади, и строки из этой песни с трибуны мавзолея процитировал Хрущёв. Что тут началось! На меня посыпались предложения печатать всё что бы я ни написал, и даже вступить в Союз писателей.

     – А что тогда давало членство в Союзе писателей?

     – Очень многое! Например, все советские люди должны были где-то работать. Иначе человеку грозило уголовное наказание. Вот Бродский не был членом Союза писателей, и его отправили в ссылку, осудив по статье «тунеядство». Но тот, кто состоял в творческих союзах, мог чувствовать себя свободно и творить у себя на даче или в доме творчества. Раз в два года государство обязано было напечатать его книгу, независимо от того хороша она или плоха. Кстати, минимальный тираж в то время был 30 тысяч экземпляров – это считалось мизером. А большими тиражами издавались книги секретарей Союза писателей. Самый крупный писатель тогда был Георгий Марков – первый секретарь Союза писателей. Его книги никто не читал. Но издавался он гигантскими тиражами. Таких нечитаемых писателей оказалось немало. Ситуацию спасало то, что в Советском Союзе было 365 тысяч библиотек. Там и оседали эти произведения. Миллион экземпляров, по три книги на библиотеку, вот и нет тиража. Кроме того, у писателей была своя поликлиника, Литфонд, среди них распределялись дефицитные товары, например, меховые шапки. А по четвергам давали пайки – курицу, колбасу, чёрную икру и лимонные дольки. Если писатель заболевал, ему полагался больничный, который оплачивался из расчета 10 рублей в день. Я знал человека, который очень мало писал, но у него был туберкулёз, и он часто сидел на больничном. О нём говорили: «Если бы не туберкулёз, он бы давно умер».

     ВСЕ СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ГДЕ-ТО РАБОТАТЬ, иначе человеку грозило уголовное наказание.

     – Тогда вас прославили стихи, но сегодня миллионы читателей ценят вас за искромётную прозу.

     – Моя литературная карьера разделена на два этапа. Впервые начав сочинять в 1955 году, к 1960-му я написал примерно 3000 стихотворений. Я разносил их по разным редакциям и однажды пришёл в «Литературную газету». В то время там заведовал отделом Валентин Берестов – очень талантливый и очень образованный человек, детский поэт и прозаик. Он прочитал мои стихи и сказал: «Нет, мы это печатать не будем». Я спросил: «Не понравилось?» Он ответил, что понравилось. «Так в чём же дело?» – удивился я. «Понимаете, это стихи прозаика». Я признался, что никогда не писал прозы, но он пообещал: «Напишете!» И когда я действительно стал писать прозу, он был просто счастлив, что угадал во мне эти способности. А я поклялся себе, что больше никогда не стану писать стихи. И в следующие 25 лет я своё слово держал. Правда, время от времени у меня возникал стихотворный зуд, и тогда я сочинял стихи от имени своих литературных персонажей.

     – А как вообще это произошло, как вы пришли к тому, чтобы стать писателем?

     – Жизнь моя сначала шла наперекосяк, и я никогда не думал, что всё сложится так, как в конце концов сложилось. Когда я был совсем маленьким, моего отца посадили. Он вернулся из лагеря в мае 1941-го, а в июне его опять забрали, теперь уже на фронт. Во время войны я учился мало. В 11 лет в эвакуации уже начал работать. И когда меня призвали в армию, успел закончить всего семь классов. После службы в авиации я хотел заняться чем-то интеллектуальным, но все интеллектуальные занятия требовали высшего образования. А мне для этого надо было ещё долгие годы учиться, и перспектива стать начинающим инженером к сорока годам мне не понравилась. Так я начал искать другие, более лёгкие, пути и в конце концов стал писателем.

Я хорошо понимал, что мои первые стихи были ужасны. Поэтому стал ходить в литературный кружок «Магистраль» в клубе железнодорожников. Тогда при заводах и организациях были такие творческие объединения. А я как раз приехав в Москву, в поисках работы временно устроился железнодорожным рабочим и так узнал о существовании кружка. У нас был замечательный руководитель. Он вырастил немало талантов. Вместе со мной учились Булат Окуджава, Игорь Шаферан. Туда приходила читать стихи Белла Ахмадулина и другие известные поэты.

     – В 1981 году вас выдворили из страны и лишили гражданства. При каких обстоятельствах вы вернулись в Россию?

     – Можно сказать, что вернул меня в Россию Горбачёв. После изгнания из Советского Союза я жил в Мюнхене. С наступлением перестройки начались долгие разговоры и споры о том, возвращать ли гражданство тем, кто был лишён его, или мы должны сначала покаяться. Приезжали эмиссары из Советского Союза, предлагавшие мне написать письмо Горбачёву с просьбой вернуть гражданство. Но я ответил, что не просил, чтобы меня его лишили, и просить, чтобы вернули, тоже не буду. А в 90-м году вышел указ, согласно которому 23 ранее высланных человека могли вернуться. В этом списке были Солженицын, Ростропович, Вишневская и многие другие. Среди них был и я.

       В 1990 году вышел указ, согласно которому 23 РАНЕЕ ВЫСЛАННЫХ ЧЕЛОВЕКА МОГЛИ ВЕРНУТЬСЯ В РОССИЮ

     – Эллендея Проффер, основательница известного американского издательства Ardis, которое печатало, в том числе и ваши книги, так говорила по этому поводу о Бродском и Набокове: «Набоков не хотел возвращаться в Россию, потому что там всё изменилось, а Бродский – потому, что ничего не изменилось». Какие у вас были чувства, когда вы решили вернуться?

     – Когда я уезжал в декабре 1980 года, я говорил и писал, и верил в то, что через пять лет в этой стране начнутся радикальные перемены. Я очень ждал этих перемен, надеялся на них. И как только они начались, ещё не имея гражданства, я вернулся в Россию. В отличие от Бродского, я считал, что перемены наступили. Когда я бываю за границей и выступаю перед эмигрантами, мне часто приходится слышать: «В России ничего никогда не изменится». И на это я всегда отвечаю: «Если бы в России ничего не менялось, вы бы сейчас сидели не здесь, а совсем в другом месте». Что-то, конечно, меняется. Простите меня за такое сравнение, но я вижу ситуацию так: при Сталине в стране был лагерь строгого режима, все ходили строем. Потом наступила оттепель, разрешили ходить поодиночке, но ворота всё равно были на замке. Теперь ворота открыты. И в этом смысле жизнь людей очень сильно изменилась.

     Елена БЫСТРОВА

    Материал предоставлен газетой "Время" Щёлковского района

    т.с.

Обсудить тему

Введите символы с картинки*